Небо в алмазах. Письмо террориста.

Категория: Остальное

Помню, я небольшим был, и мне снились

Земля-пастила, небеса-мармелад,

Я не желаю стать Небольшим Царевичем,

Желаю только возвратиться вспять…

Д.Леннон, П.Маккартни. Люси в небесах с бриллиантами

Эта аудиокассета была найдена при разборке развалин Глобального Торгового центра в Нью-Йорке в кабине самолёта, точнее в том, что осталось от кабины. Каким-то чудом посреди этого первозданного хаоса сохранился диктофон с кассетой снутри. Пилот в последний миг накрыл его телом, а закончился этот сатанинский сэндвич листом обшивки. Получившийся комок плоти, одежки, бумаги, кожи, резины, пластмассы, стекла и металла сначала показался только мусором, не заслуживающим внимания. Но когда один из профессионалов попробовал вернуть запись, ему это в некий степени удалось, хоть и не в полном объёме, но то, что поддалось идентификации, предлагается вашему вниманию. Кое-что пришлось домыслить, где-то пофантазировать за неизвестного создателя, не обошлось и без помощи сексопатологов и психоаналитиков. Ещё раз приносим извинения за отрывочность и фрагментарность, но…

Я пишу это письмо в никуда ни для чего. Мне осталось жить ещё пару минут, мой монолог вот-вот будет прерван. Мои глаза, руки, всё моё тело делают положенные уставом и ситуацией движения, а я говорю, говорю, говорю…

То, что я не таковой как все, я сообразил ещё в детстве. Пока сверстники играли в догонялки, прятки и военные игры, я смотрел вперёд и ввысь. Когда я лицезрел то, что выше меня, я знал… оно подлежит незамедлительному уничтожению. Это не комплекс коротышки, меня не тревожили жилые дома, крепости и газгольдеры, если только они не были узенькими и вертикальными. Подсолнухи и кукурузные стволы вызывали острое желание срубить, опустить до собственного уровня. То, что я при всем этом испытывал, я длительно не мог сопоставить ни с чем, пока не повстречал ту гречанку, высшую худенькую учительницу арифметики из нашей школы. Она была на голову выше меня и раздражала до трепета в руках и ногах. Если б у меня тогда в руках оказалось мачете, я не колеблясь срубил бы эту нахально смотрящую поверх меня и вдаль смоляную вершину сладостной обжигающей всё ниже пояса ухмылки. Как она на меня поглядела, зайдя впервой в нашу классную комнату! Наши глаза повстречались, как клинки из «Звёздных войн», и сожгли друг дружку до пепла, до Первоматерии. Я не помню того урока, я старался глядеть в тетрадь, на пол, стенки, парту — только чтоб не глядеть туда. Руки сжались до белизны в суставах, чтобы не находить острого и рубящего. В тот денек это был последний урок, позже все разошлись, не считая нас. Она подошла ко мне и молчком опустилась на колени. И здесь же что-то случилось во мне, злоба и злость сменились желанием и рвением. Я вскочил, чтоб стать ещё выше, она ещё больше наклонилась, прогнулась тетивой, искусно расстегнула штаны и прильнула к нему. Чем резвее раскачивалась её голова, чем беспорядочней разбрасывались по всем фронтам её волосы, чем громче и неразборчивей она стонала и урчала, тем больше я горел, трепетал и трещал по всем швам. Сначала искорки, потом искры, сполохи, вольтова дуга либо молния пронзили меня от головки к крестцу и по хребту в голову. Позже оборотная волна к её большущим трепещущим грудям с сосками цвета юный телятины — и опять молния. И в момент казалось бы несусветного и непередаваемого удовольствия я вдруг резко развернул её тело в обратном направлении, разорвав её кремовую блузу и больно ткнув кулаком в левый бок. Я вошёл в неё подло и нахально, как бандит, как предатель, как палач, вошёл через «чёрный ход», не смотря на распахнутый «парадный подъезд» с розовыми мокроватыми створками «дверей». И вот настал момент, когда боль и удовольствие понеслись наперегонки и догонялидогонялидогоняли друг дружку, пока не слились-свились верёвочкой, заставив закрыть-захлопнуть глаза и стиснуть веки до возникновения мозаики из зигзагов, цветных пятен и чернильных спирохет Хуана Миро.

И сразу я вдруг закончил её непереносить, даже когда она выпрямилась во весь собственный ещё не так давно так раздражавший меня рост. Она отряхивалась, облизывалась и пробовала поправить причёску и удалить следы нашей страсти с лица и тела, временами призывно посматривая на меня сверху вниз. А я помнил её на коленях впереди и сзади и знал, что в всякую минутку я могу опять опустить её и перевоплотить небоскрёб в фавеллу…

Позже их у меня было сильно много… чёрных и белоснежных, запятанных и незапятнанных, в бриллиантах и лохмотьях. И всех я брал только так, как впервой. Только так мне было отлично. Я сообразил… самая высочайшая дама, поставленная на колени либо четвереньки, ниже самого малеханького мужчины. Не знаю, было ли всем им так же отлично, как мне, меня это не заинтересовывало. Со собственной стороны я делал всё вероятное… был ласков, горяч и необуздан независимо от того, куда я заходил… в «двери» либо в «форточку». Только один раз… Это вспоминать жутко. Жутко и сладко.

Она не возжелала опуститься. Она смотрела в мои глаза и молила о пощаде. Она обымала меня своими нежными шёлковыми бессчетными руками и тянула в кровать, желала, чтоб мы были на этом же уровне, рядом и совместно. Но у меня в крестце снова началось неудержимое биение, для неё это был пульс погибели. Я отрубил ей голову кухонным топориком и здесь же успокоился. Она стала ниже и поближе, я тотчас же полюбил её, уже безголовую, но ещё тёплую. Больше я дам не убивал — не было необходимости, другие понимали меня и воспринимали моё условие. Но уехать из Мексики всё же пришлось…

В свободное время я стал ездить на охоту. Моё хобби было понятно друзьям и соседям, они его одобряли. Недоумевали, почему я охочусь исключительно в одиночку, пожимали плечами, но менее. У нас свободная страна, делай что хочешь, только не вреди другим. Я и не вредил никому. Я не убил ни одной утки, ни 1-го зайца. Для чего? Зачем уничтожать малеханьких, когда вокруг настолько не мало больших, устремлённых в небо? Устранил я только то, что мешало мне жить, что было выше меня… стволы деревьев, столбы, трубы. Я очень кропотливо находил и потому находил фаллические знаки во всём вокруг себя. Я много читал, изучал историю искусства, психологию, медицину, пытаясь разобраться внутри себя. Папаша Фрейд кое-чему меня обучил, но неуж-то другие реагируют так же? Неуж-то готика и барокко — всего только эрегированные члены в камне? Непременно, Гауди был серьёзно болен кое-чем схожим, по другому отчего у него полосы так овальны до неприличия, а балконы вызывают ассоциации только с ягодицами? Так я болен неизлечимо и фатально? Что все-таки делать? Ожидать погибели либо растительного существования? И здесь мне попал в руки старый арабский манускрипт «О душе и исцелении её» в очень нехорошем и сумбурном переводе на французский. Сообразил я только одно… я не 1-ый нездоровой и излечим. Я стал учить этот странноватый тогда и ещё чужой для меня язык. И углубился…

Всё это было снутри и рождено совместно со мной. Я сообразил, что не могу жить в большенном городке с его небоскрёбами, католическими храмами, телебашнями и фонарными столбами. Все эти каменные, бетонные, железные фаллосы, нагло и вызывающе упирающиеся в небо назло мне, моим ужасам и моей ненависти требуют от меня убить их либо погибнуть. Второго не желаю, 1-ое нужно. И я сделал собственный выбор.

Почему я стал мусульманином? У их ведь есть минареты, вот-вот пронзящие небеса и кончащие прямо в облака. Не знаю… А может всё дело в их силе духа, презрении к погибели, беззаветности? Я не ограничился исследованием языка. Я проникся обычаями, культурой, стал мыслить по-мусульмански. В конце концов, в один прекрасный момент я ощутил себя одним из их. Я не надеюсь после погибели попасть в их рай …с реками вина и автоматом самовосстанавливающимися девственницами-гуриями, ну и навряд ли они все согласятся стать «раком» передо мной, таким нервным и ранимым. Но только они смогли дать мне в руки орудие возмездия. 5 лет повиновения, 5 лет под чужим именованием с чужим лицом ради чужих мыслях и людей. И вот я за рулем, вот-вот мой ножик, который они считают ножиком Аллаха, мой клинок, продолжение моих рук, глаз, ушей и всего меня срежет-срубит-отсечёт обе головы каменного Януса, нахально улыбающегося мне лика ненавистного каменного мира ереси, непристойности, грязищи и гнилости.

Люди в небоскрёбах? Разве это люди? Людишки, муравьи, мандавошки. Копошатся, колупаются, шебаршат и не ожидают Ангела Погибели — по две жизни прожить задумываются. А он уже здесь как здесь… пожалте бриться! Кто здесь у вас самый умный, самый везучий, кто знает маркетинг и лизинг? Вот пусть он и произведёт лизинг моего ваучера, потного, толстого и грязного! Не хочешь? А ведь придётся. Ну-ка, выходи строиться! Я готов уйти, мне уже ничего не нужно. Я обожал, имел, знал — я жил. И пожил довольно. Грустно только умереть под чужим именованием, хотя кто знает его… те, кто меня послал, кто мне поверил? А сколько они сами проживут после меня? А те, кто будет разбирать завалы, навряд ли чего-нибудть отыщут после меня — только Его Величество Хаос. Так что не нужно мыслить об этом, пусть после меня останутся только ужас и ненависть.

Представляю, что на данный момент творится в салоне! Кто загнулся, кто обосрался, клики истерические… «Доннерветтер!», «Матка Бозка!», «Порко Мадонна!», «Ёб твою мама!!!», блеянье бородатых черноголовых, сбившихся в перепуганное стадо… «Барух ата адонай элоэйну мелех аолам!» Ничего, я сделаю Йом Кипур для всех конфессий! Я — Ангел Мести Азраил!!!

Сколько там ещё осталось минут? Только проститься и в последний раз прицелиться. Ну что ж, прощайте те, кто ещё меня помнит, ну и те, кто уже запамятовал, прощайте, люди, я должен исполнить собственный приговор, окончательный и не подлежащий обжалованью. Я сам себя провозгласил на должность бесплатного и свирепого палача, означает я и исполню собственный долг.

Вот и они, здрасти, это я! Я пришёл на самое сладкое рандеву, которое бывает раз в жизни, раз в Истории, другого уже не будет. И не нужно! Умному, как говорится…

Прощайте, все, здрасти, «Близнецы»! Я пришёл за вами…

Отзывы:
Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *