День Победы

Категория: Остальное

Посвящается Манечке,

хорошей и прекрасной девице.

На 9 мая Жека сговорил в Е*** ехать — город побольше, люд потолще, салют погромче. Не мы одни такие центроустремлённые оказались — электричка была битком. Жека — шустрый веник — ещё сел, а меня стиснули в проходе тела возлюбленных сограждан, вывернув как буратину последнюю. Из этой оказии вышел неожиданный энтузиазм. Рука за спину вывернута оказалась, а сограждане мои (возлюбленные всё больше и больше) неугомонно шастали туда-обратно — за билетом, с билетом, в туалет, из него. Сейчас складывайте сами: теснота плюс рука на уровне сами осознаете чего плюс находящиеся в непрерывном движении по-летнему голые тела. Ну?: Вообще-то «фротаж» это именуется. Кажется. Сколько в моей ладошки оказалось писек-попок — не сосчитать. Нет, вы не задумайтесь чего такового. Не уродец какой. Но прикольно ведь. Девченки своими лобками трутся, мальчишки хозяйство своё просто вталкивают в руку и, замерев на секунду другую, дают пальцам волшебную возможность почувствовать упругую комбинацию из 3-х составляющих. Вот бы не поразмыслил, что столько хуев и яиц придётся перещупать. И если вы рассчитываете, что я на данный момент покраснею и скажу, что поступил не прекрасно и не благопристойно, то фигушки. Очень особенные мемуары. Рекомендую. Только аккуратнее, ребята. Деликатнее так. Сберегайте лицо и зубы — всё это в жизни вам ещё понадобится.

Жека всю дорогу предлагал сесть к нему на колени. Но, во-1-х, мы не в Амстердаме каком — в окна с провинциальной пошлой бравадой заглядывали угаженные имена родины: Глубочайшая Жопа, Мухосранск, Задрищево, Пердяевка — нас не усвоют, осудят, будут демонстрировать пальцем, гласить: «Пидорасы! В тайгу вас, в Сибирь. Ебитесь там с белоснежными медведями по четным денькам и с бурыми по нечетным». Ну и «во-2-х» имеется — лишать себя наслаждения «очумелые ручки» — дураков нет. Все умные стали.

-Жека, Жека, а куда мы пойдём?

-Сначала к Пал Палычу. Сумки бросим, пожрём и позвоним.

-Кому?

-Богдану.

-Кто таковой?

-Друг. Повстречаться столковались, пивка попить.

Дверь открыл крепенький юноша с раскосыми очами, крашеной белоцветной прической, в шортах и бусах.

-Пал Палыч дома?

-Нет, он уехал в командировку, — юноша гласил будто бы карамель во рту перекатывал — тягуче, сладко.

(Лай-ла-ла. Какое небо голубое:)

-А! Ты Жека. Пал Палыч гласил о для тебя. Много, — карамельный сладко улыбнулся.

-Проходите. Я — Ринат. Эээ:племянник Пал Палыча.

Ну-ну.

Берлога Пал Палыча — Рим времён заката империи. Если золоченые обои ручной работы, то ободранные в нескольких местах. Если плазменная панель, то подмотанная скотчем. Если большой ковер, то неоднократно обоссаный возлюбленным котом Люсей. Почему кота зовут Люся? Неплохой вопрос.

Дав отбой телефонной трубке, и без того не нежные Жекины глаза сверкали тигриным блеском.

-Пидорас, — выдохнул он, налегая на последнее протяжное «с».

-Придёт со собственной чувихой.

-И чё?

Жека окрысился: «Хуй через плечо!».

Под грохот и лязг «Терминатора-3» мы влёгкую уговорили 2 кг пельменей и полтарашку на двоих. Ринат кропотливо пережевывал огурчик и выбирал листики салата (которые пожирней что ли?). Потом длительно и неискусно забивали гильзу травки, которой Жеку снабдил один беззубый маромойка. Я побрезговал гаситься этим укропом, хотя позднее у потолка слоился просто известный сладковатый запашек.

Бодреньким, оптимистическим шагом злой и вздыбленный Жека вел нас на главную площадь. Козлячий мэр воспретил вести торговлю спиртным в центре и баллоны пива и джина пришлось переть с собой. Карамельный Ринат, после магической травки совершенно разлился в сладкий сироп. Купив на лотке детский торжественный ободок, он шел аккуратненько переставляя ноги, радуясь жизни и покачивая большенными, розовыми заячьими ушами из паралона.

Народу — хуева облако! Киндеры с тучами сладкой ваты, мужчины с пивом, тётки визгливо смеются и орут на одуревших малышей. В сквере уже тусили амбал- массажист Шурик и Геннадий Георгиевич, обширно прославившийся в узеньких кругах антрепренер, смогший кинуть на бабосы саму Пугачеву. Уж вот во правду — такие люди и без охраны! Жека крутил головой во все стороны, привставал на цыпочки и, в конце концов, замахав кому-то рукою и работая джинсовыми локтями, стал ледоколить массу. Мы с Ринатом держались в фарватере, по уши груженые горючим. Маяком нам служил двухметровый дылда с бледноватым ежиком волос, в расшитой узорами рубахе. Облачение смотрелось сразу глуповато и притягательно, другими словами было остро модным и стоило дорого. Голубые глаза блондина сверкали бесовскими искорками исходной фазы спиртной интоксикации, а пухлый, большой рот растянулся в самую чарующую ухмылку.

-Жека!

Обнялись, похлопали друг дружку по спинам. Потом мы с карамельным обходительно покивали головами. И здесь я увидел её.

Женщина в сочной блузе и обтягивающих бардовых брючках пристально рассматривала нас, обширно, прямо-таки по-голливудски улыбаясь. Женщина была прекрасна, умопомрачительно красива. Ясное открытое лицо сверкало настоящим природным очарованием, ласковой, мягенькой женственностью. Имя было польское — Злата. Разговор потек намытым руслом беспредметного, необязательного, торжественного трёпа. Оказалось, что я и супруг (упс!) Златы работаем на одной фирме, исключительно в различных филиалах. Далее — больше. Пятилетняя дочь (упс!) осталась с отцом в пригородном доме, а Злата с Богданом приехали отдохнуть и поглядеть салют. Женщина оказалась очень открытой и чувственной, показывая крайнюю степень самоуверенности. Она гулким голоском говорила о собственных грузинских корнях (княжеских очевидно, куда ж сейчас без этого), о подругах (завистных суках, само собой), об учебе в престижном ВУЗе по многообещающей специальности, а я, вероломно проливая на брусчатку пиво, любовался её незапятанной, смугловатой кожей, зияющими очами, привораживающим колыхание груди под цветастой воздушной тканью и задумывался: Ну, вы сами осознаете о чём я задумывался. В такую даму влюбляются с разбега, одномоментно, с первого взора и на всю жизнь.

В сторонке Жека цедил Богдану через зубы очевидно что-то не нежное, а верзила беспомощно, заискивающе улыбался и всё пробовал успокоить друга, обнять. Под соловьиные рулады Златы я не увидел как из упрессованного, душноватого, вечернего сумрака сгустились и материализовались Шурик с Г.Г. Компания, оказавшаяся старенькыми знакомыми, забавно гоготала, обильно жестикулировала и материлась. Вдруг Злата замолчала и кукольное лицо её сделалось напряженным. Она прислушивалась к разговору парней. Поймал и я некий недостаток в кипучем говоре. Потом сообразил, что резало липовой ноткой — Г.Г. и Шурик называли Богдана Бертой, «дорогая», «милочка» и иными пошлыми соплями. Глаза Златы расширились ещё больше. Кросотка нервно облизнула губки и шепнула: «Так я и знала». И сделала мощнейший глоток из банки.

-Скажи, Славик, вот мы с Богданом совместно восемь месяцев и за этот период времени он трахнул меня по-настоящему только дважды. Это нормально?

-Он что импотент?

-Какой импотент! Всё у него нормально работает. Знаешь какой …у него? У него очень большой. И он меня не желает. Нет, ты понимаешь у него стоит его дубина, а он не желает меня трахать!

И не давая мне воткнуть слова, Злата надрывистым полушепотом, уже захлёбываясь накатывающими слезами, продолжала, чередуя слова всё резвее:

-Я сейчас днем залезла на него. Как я старалась, как я об него терлась. Вся влажная по нему елозила, а он прикрыл ладонью глаза и лежит. Я желала сесть на него сверху, а он отстраняет, не дает. Ты представляешь у него стоят его 24 сантиметра, а он не дает мне сесть на него! Только и позволил что пососать. Я ему так сосала как никому никогда! А он не кончает и не кончает. А позже встал и ушел в ванную.

Злата истерично рассмеялась.

-И вот так всегда.

От в один момент распахнувшейся пропасти чужой интимности мне стало не по для себя.

-Так для чего он для тебя?

Злата повернула голову в мою сторону, поглядела своими красивыми немигающими очами и особо серьезно произнесла:

-Люблю я его.

Позже отвернулась и опять зачастила:

-Я как увидела его у супруга на работе сходу сообразила, что желаю этого парня больше всего на свете. Он должен быть моим. И он стал моим. Мне это легко. У меня были хахали и до супруга, и при супруге. Мне ничего не стоило получить того кого желала. Но те сами меня добивались, ухаживали за мной, на коленях стояли, подарки даровали, замуж звали. А этот:Я уже всю душу с ним вымотала! Извелась вся. А он как каменный. Улыбается, целует, гласит, что любит, а по сути прохладный как льдина. Не желает меня. А я от этого завожусь ещё больше, просто с разума схожу! Мне кажется я не выдержу и убью его когда-нибудь.

-А супруг что?

-Что супруг?

-Ну, он знает?

-Знает естественно. У нас свободные дела. Я ему про всех собственных любовников рассказываю и чем с ними занимаюсь. Он всё осознает. У него тоже, кажется, любовница есть. Мы даже сексом втроём занимались. В смысле мы с ней, а он смотрел.

Я вдруг как-то очень ярко представил этого разнесчастного супруга, до одури, до боли влюбленного в свою красавицу-жену. Супруга терпящего её любовников, даже знакомого с ними. Представил как он на данный момент укладывает малыша спать, в то время как его ненаглядная мучается по неподдающемуся хую собственного возлюбленного, и как-то градус Златиного очарования начал понижаться.

А меж тем даму несло:

-Я ведь уже поразмыслила — может голубой, но ведь не похож. Я спрашивала — он смеётся. А этот Жека: Он ездит к нему в гости на выходные, время от времени на целую неделю. Гласит — у их общие мужские интересы. Ну, должны же мужчины проводить время только собственной мужской компанией. Я всё понимаю. Но они всё время совместно! Понимаешь. А на данный момент ты слышал как этот толстый мужчина называл его Бертой. Да как он смеет! Ты ведь слышал? Но если это и так, я его вырву оттуда. Неуж-то некий Жека встанет у меня на пути. Да кто он таковой этот желтоглазый нахал?! Я уговорю супруга приобрести квартиру в городке. Скажу, что мне до учебы поближе, ну и дочери на будущее в школу удобнее. Он ведь с родителями живет. А я пропишу его в квартиру и буду жить с ним, и никуда он от меня не денется. Ведь правда?

Воздух темнел, холодало, масса приметно поредела и группа пьяненьких мужичков, притворившихся мексиканскими мучачос в сомбреро, заиграла что-то избито-бравурное. Злата, сверкнув очами и гневно улыбаясь, сорвалась с места, схватила за руку хмельного Богдана и потащила его в центр площади. И там закружилась, закрутилась, томно покачивая бедрами, откидывая голову, заламывая руки в необычном, нервном танце. Богдан пробовал по началу гусарить, но очевидно уступая темпераменту партнерши, просто свалился на колени в собственных белоснежных, мешковатых брюках и воздел руки как божеству. Злата застыла, позже как в киношном рапиде тоже опустилась перед ним на колени, и страстно, с силой обхватив его голову, впилась губками. Масса взорвалась бурной овацией и свистками.

Злата отбросила голову, хватая воздух, и счастливо рассмеялась. Они с Богданом поднялись, и ещё раз лаского поцеловавшись, закружились, закачались в плавучем, только им слышном темпе. Женщина мечтательно и томно прикрыв глаза, опустила голову на расшитую грудь красавца-великана. Вдруг её взор зацепился за угловатую, как-то надсадно съёжившуюся фигуру Жеки. То, что вышло далее было быстро и некрасиво. Злата кинулась к Жеке и со всей силы стукнула его коленом в пах, а потом, когда юноша с глухим стоном согнулся, стала остервенело лупить его по голове, спине, выдирая волосы и раздирая лакированными ногтями лицо. И все это совсем беззвучно. Лицо кросотки было сосредоточено и серьёзно. Околдовавшее всех оцепенение сменилось кликами, галдежом и визгом. И вот уже какие-то поддатые мужчины оттаскивают гневно пинающуюся Злату. Но потрясло меня не столько это. Я оторопело смотрел как Богдан, опустившись на корячки, захлёбывался, прямо-таки задыхался хохотом, следя битву собственных любовников. Этот гадёныш просто погибал от хохота! К этому времени Злата, уже никого не смущаясь, по-детски звучно плакала у вздыбившихся корней старенького клёна, а Жека, покачиваясь как слепой, растворился в массе.

Переполненный состраданием по самые уши, я присел перед женщиной:

-Злата:

-Пошёл на хуй! Пошёл на хуй, сука!

Вау! Здесь бы самому по яичкам не схлопотать.

На лавочке всё ещё сиротливо посиживал очень нагрузившийся Г.Г.

-Дура-девка, — изрёк он, обращаясь ни к кому.

-Давно они совместно?

-Да с полгода, кажется.

-Нет, Жека с Богданом?

-Аааа. Три года практически.

Я присвистнул.

-А ранее Берта жил на содержании у 1-го мужчины. Смачный мальчишка естественно и елда молвят здоровая. Но гниловатый он некий. Говнистенький. Его тот мужчина прогнал. Средства он что ли крал. Позже Жека на свою пушистую голову в него втюхался.

Помолчали.

-Бабенка за него платит. Подарки, шмотки. Квартиру, хвастался, обещала. Дурочка!

Вдруг в сумерках что-то засвистело, загрохотало и облило землю сполохами света. Салют! Я и запамятовал совершенно о нем, затянутый в мёртвую петлю чужих страстей. Из полумрака в один момент высветилось припухлое от слёз и поэтому в особенности трогательное лицо Златы. Женщина была вдрабадан опьяненная. Она схватила меня за рукав и смеясь потащила:

-Славик, пойдем салют глядеть. Там лучше видно.

Мы выбежали из сквера на площадь усыпанную народом. И здесь Злата начала визжать. Она разражалась на каждое зарево салюта таким долгим и пронзительным визгом, что я представить не мог откуда брался звук таковой силы. Она визжала отчаянно, гневно, тяжело переводя дыхание меж залпами. Люди оборачивались, смеялись и тоже вторили этим первобытным кликам мечущейся души, переливающимся в салют Победы.

Прощаясь Богдан прочно сжал мне руку, схватил свою совсем раскисшую подругу и они, сплетясь в единое странноватое существо, нетвердой походкой направились к метро.

Жеку мы с Ринатом отыскали стремительно. Он лежал здесь же невдали, рядом со стайкой странноватых мальчиков, бережно подложивших ему под голову сумку и накрывших …курточкой. Ребятам было лет по 16-17. Их худые тельца прикрывали вычурные престижные тряпки, волосы сверкали мелиром, глаза густо накрашены. Вся эта избыточность обильно декорировалась серьгами, кольцами, бусами, пирсингом и булавками. И они все оказались глухонемыми! Это было инфернально завораживающе. Калоритные и нежные как флоксы, эти беззвучные мальчики-геи, посылающие на прощание нам воздушные поцелуи, являли собой пугающе притягивающее, болезненно-притягательное видение.

Охота на такси была заблаговременно обречена на провал. Реанимировав Жеку пощечинами и минералкой, мы неспешной, траурной процессией двинулись к дому.

Лето уже начало меркнуть и как-то проседать, когда я в последующий раз увидел Жеку. Он сонный открыл дверь в одних трикотажных трусах, очень прибыльно облегающих тривиальные плюсы его фигуры. Позёвывая и почесываясь, владелец предложил войти, извиняясь за срачь после вчерашнего «мега-пати». Да уж! Ночь ужасного суда!

Укутавшись перекрученными простынями и выставив нагую пятую точку, на диванчике похрапывал Богдан. В один момент храп прервался и, по-детски всхлипнув, Богдан открыл глаза. По-кошачьи потянулся, щедро сверкнув гениталиями, и расплылся сонной счастливой ухмылкой.

-Хватит дрыхнуть, гадина такая, — в голосе Жеки звучала откровенно липовая суровость.

-Неделю уже пьёт. Заебал мудила. Одевай свои подштанники и чеши к Злате.

Я не знаю откуда он поднялся и отчего зародился этот непонятный хохот. Но, сначала давясь и сдерживаясь, я, в конце концов не способен справиться с собой, прыснул истеричным, дурным смешком. А потом расходясь всё больше и больше просто согнулся напополам, ухватившись за косяк, уже никак не сдерживая собственных чувств. Я хохотал накатывающимися волнами как безумный. Богдан удивленно встрепенулся, а потом тоже отрадно, просто и беспричинно залился счастливым хохотом. Жека сначала непонимающе переводил глаза с меня на Богдана и назад, пытаясь сообразить какую шуточку пропустил. Позже, заражаясь всё больше и больше непонятным весельем, отбросил голову и звучно, гортанно засмеялся. Безудержному, взрывному смеху становилось всё теснее в неприбранной комнате и он, в конце концов, вырвавшись в форточку и смешиваясь с утренним городским воздухом, стал скользить, парить, перелетать с ветки на ветку и на излете, утомилось истончившись, стекать с лучами остывающего Солнца по широким, серебристым листьям, смеющихся чему-то собственному, тополей.

Отзывы:
Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *